рублей за доллар
рублей за евро
долларов за баррель

Педагогическая поэма Ильи Оршанского

 

Дана, семиклассница из 70-й, мечтательно улыбается, вспоминая, как Илья Михайлович вытащил из бумажника тысячу и купил всему хору мороженое… за то, что спели хорошо! Это было года три назад, а для дочки та незамысловатая, но как по нотам разыгранная педагогическая сценка до сих пор ярче даже честно выстраданных четвёрок по математике – и дело, конечно, не только в мороженом.

Хотя какие дети откажутся от пломбира в хрустящем золоте вафельки? Но главное – они ведь сами его заработали! «Илья Михайлович – он, знаешь, какой? – делится со мной Дана. – Добрый, весёлый, всё время нас смешит, много знает, о войне интересно рассказывает!» В дочкиных словах явно слышится восхищённая гордость – так дети хвастаются принадлежащими им диковинами. А Илья Михайлович ОРШАНСКИЙ – личность в нашем городе практически легендарная – и правда, умеет впечатлять, так что перед репетицией старшего хора, куда я приглашена, у меня самые приятные предвкушения. Вот только восьмые-одиннадцатые классы на мороженое, как четвероклашек, уже не купишь… Интересно!

Илья Михайлович, недавно разменявший восьмой десяток, ни ростом, ни «конструкцией» не сильно отличается от своих школяров. Маленький, живой, подвижный… и очень любит чем-нибудь с ходу ошеломить. Скажет что-то этакое, а сам быстрым тёмным глазом в тебя стреляет – какая реакция?! Как ребёнок, честное слово. Причём понимающий, какой он обаятельный. Этого обаяния хватает и на детей, и на учителей – в 70-й нет ни текучки, ни случайных людей. Из 60 педагогов и 30 музыкантов – 25 из них с консерваторским образованием! – почти все работают годами и даже десятилетиями. Нынешний директор гимназии – Ирина Александровна Болдырева – пришла к Оршанскому учительницей английского языка аж 20 лет назад, а потом и собственного ребёнка сюда привела. Учеников в 70-й больше 800. У выпускников – лучшие в городе результаты по ЕГЭ… А как они «Аве Мария» поют!

Наблюдать, как он занимается детским хором, – одно удовольствие, хотя и не для слабонервных, если честно. То ласковой голубкой вьётся, то коршуном разит… Будто перед тобой какая-то роскошная итальянская опера, и он в ней исполняет сразу все партии! Его так много – просто человек-оркестр. Вот нежно, весело запела скрипка: Илья Михайлович – куда уж нагляднее! – показывает замершим мальчишкам и девчонкам, как, поднимаясь вверх, развивается звук. А это разве не дудук? Точно льющаяся из рассветных небес гармония, заставляющая волноваться и размышлять, – Оршанский говорит о пении, которое есть встреча со своим чудным «я»… И вдруг медно-прозвеневший резкий вскрик ударившихся друг о друга тарелок: «Даша, я люблю тебя за то, что ты умненькая!» Выдернутая из своих девчоночьих облаков Даша рассыпается испуганным колокольчиком: «Илья Михайлович, я ничего не делаю!» И тут – литаврами: «А ты должна интенсивно мыслить!»

И так всё время – сплошная полифония! Точно пушкинская вьюга – то вопросиками подковыристыми сыплет, то в любви признаётся, то рычит: «Крестьяне! Поплыли…» Замечтаешься, расслабишься – разлетишься ледяными брызгами, словно сказочно замороженная красная девица. Ласково спрашивает (calando!): «Вы заметили, что вся Европа поёт чистенько, но плоским звуком? А почему?» Выдерживает минимум четвертную паузу – и, подчёркивая каждую ноту (marcato!): «Какое богатство мироощущения – такое богатство пения»… И по кругу: то morendo (замедляя темп), то снова усиливая до crescendo, то чуть ли не sotto voce (вполголоса) – и всегда subito (внезапно)! А ты успевай – как хочешь.

Объясняет новый музыкальный материал – «Жаворонка» Глинки. Очень юная девушка – очень хочется любви. Но воспитана строго – и парень у неё такой же. Вот выходит рано утром – только-только жаворонок между небом и землёй зазвенел – и мечтает, что любимый вдруг проснётся, жаворонка услышит… и, может, вспомнит её, вздохнёт украдкой… Ну как такое понять поколению ТНТ? Говорит: так проявляются чувства лучшего происхождения, идущие от инстинктов. Яростно зыркает, подавляя в зародыше чей-то неуверенный «хихик». Разглаживает лицо глинковской нежностью – ребята начинают петь, пока без слов, тихо льющимся «а-а-а». Аж подрыгивает: «Умнички, молодцы!» И тут же, услышав фальшь, расстраивается: «Время нельзя размазывать о наши прекрасные чувства – размазанные во времени чувства становятся фальшивыми». Выдаёт задачу: «Приготовьтесь к максимально жёсткой атаке, а звук должен быть максимально одухотворённый – вот такое противоречие надо держать в голове… и тишину в голове держите!» Радуется: «Как хорошо получается, если внутри тишина! Не хочется бросать звук – хватило бы воздуха… Не выходите из эйфории!»

Музыка для Оршанского – это реальное переживание нереального. А, пережитая, она становится твоим мышлением, так что петь и мыслить – одно и то же. Тут и взрослому нелегко разобраться… А детям? Но Илья Михайлович неумолим – только его старший хор чего-то сумел намыслить по поводу нежных девичьих чувств, звенящих тихим трепетным ручейком нехитрой птичьей песенки, как он уже бросает мальчишек и девчонок в самое пекло мировой философии. Маркс, Энгельс, Шопенгауэр, Жан Поль Сартр… Любопытно, а какой инструмент может сыграть тему «Ад – это другие»? Валторна? Саксофон? А Оршанский продолжает втолковывать «поплывшим» старшеклассникам: «Обязательно почитайте Канта – ничего не поймёте, но можете научиться мыслить».

Илья Михайлович восклицает, глядя на одну из своих учениц – девочку с красивым русским именем Марфа: «Удивительно одухотворённый ребёнок, а я её должен выпустить в эту ужасную жизнь!» И – уже самой Марфе – с улыбкой: «Чтобы сегодня вечером выучила какое-нибудь нецензурное слово». Рядом вскакивает паренёк с хитрой «сидоровской» рожицей: «А я целый словарь могу составить!» Оршанский мгновенно становится серьёзным: «Знаешь, в любом человеке дерьма выше крыше, но если каждый станет его на подносе выкладывать – все задохнёмся от запаха».

И снова звонкими тарелками: «Тихо!» Значит – сейчас будет музыка. К фортепьяно подходит Ольга Томасовна Сумбатенц – бессменный концертмейстер хора Оршанского, шикарная пианистка. По репетиционному залу, похожему на маленький амфитеатр, проносится волна – «ш-ш-ш» – и дети, будто их переключателем перещёлкнули, начинают старательно выводить: «Ave, Maria, gratia plena…» Илья Михайлович превращается в сосредоточенное слушание – и вдруг кричит: «Там звук длиннее!» Ольга Томасовна пожимает плечами: «Да нет, нормально». Оршанский удивляется: «Я наврал? – и волчком по залу. – А потому что закончили отвратительно… Все уже целовались? Вы сейчас пели – будто такой поцелуй: страстно воткнули губы… и пшик!»

Ничего не скажешь: клёвый учитель пения у моей Даны – и всех школяров 70-й! Ребёнок, оркестр, провокатор, постоянно затаскивающий детей в зубодробительные диалоги – о музыке, философии, жизни, любви, отношениях. Видно, что ему самому так интереснее: там внутри такое шильце – любой «сидоров» обзавидуется. А чудеснее всего, что такие провокации – это ж надо! – играючи решают наиглавнейшую педагогическую задачу: открывают мальчишек и девчонок, как устриц, как конфетки, вытягивая наружу самоё вкусное – их творческие и просто человеческие чувства и качества. Не со всеми, не с каждым, но Оршанскому удаётся важное – «причинить» любопытство, которое пробуждает размышления. Наверное, поэтому дети его слушают, а хоть и вполуха – что-то ведь всё равно остаётся… Браво! За 35 лет в 70-й он создал не просто хор или даже школу – особенный (собственный!) мир, где всё крутится вокруг большого горячего солнца.

Спрашиваю у Ильи Михайловича, а каким он сам был ребёнком, и меня сразу же оглушает дружное детское «О-о-о-о-о…» В этом накатившем океанским прибоем музыкально-философском звуке слышатся явные нотки гордости – сейчас узнаете, какой у нас Илья Михайлович! А ещё естественная для детей готовность повеселиться: Оршанский – чудный рассказчик… И та предвкушающая радость, какая бывает, когда ты уже тысячу раз видел какой-нибудь классный фильм, например, «Леон» Люка Бессона, но фильм ведь всё равно «здоровский», а кто-то его ещё не смотрел – вот удивится! Илья Михайлович ни капли не смущается – только замечает: «Желаю вам дожить до семидесяти и чтобы, как я, смеялись над собой по-чёрному…»

Оршанский из чистокровной сибирской еврейской семьи – причём пролетарской, а это само по себе – диковина. Папа – фрезеровщик (в 42-м делал бомбы на московском заводе, а оттуда его перекинули в Сталинск). Мама – домоправительница. Это когда надо четверых детей и мужа накормить-обстирать, а полученную на ДОЗе комнату в бараке, где вместо досок был земляной пол, сделать жилой и уютной – и так целыми сутками! Когда варишь сразу ведро супа, потому что ребятня постоянно прибегает с неотъемлемо-имманентным вопросом детства: «Мама, а что есть поесть?» Когда извлекаешь многочасовую музыку из стиральной доски, полощешь, выжимаешь, развешиваешь бельё на уличных верёвках, а потом его ещё и крахмалишь, а для этого трёшь сырую картошку, несколько раз процеживаешь, сушишь, растираешь скалкой и только после этого высыпаешь готовый крахмал в трёхлитровые банки… Михаил и Ева Оршанские прожили вместе 56 лет, а она нет-нет да в сердцах восклицала: «Миша, ты подлец!» – «Евочка, ты что?» – «А помнишь, как ты рвался на войну… от детей, от семьи?!»

Папа у Ильи Михайловича был спокойный, неговорливый. Всё время спрашивал у жены: «Евочка, а что я хочу сказать?» Только когда сын «Педагогическую поэму» читал, вздохнул: «Эх, Илюшка, ничего ты не понимаешь в Макаренко…» В детстве он был воспитанником знаменитой макаренковской колонии, но сбежал – от голода, дисциплины… и дедовщины.

Мама у Ильи Михайловича была дивная, мудрая – светлая ей память! Родом из Одессы – так что весёлая шумная музыка породистого одесского говора заполняла его детство, как солнце лесную лужайку. «Мам, голова болит!» – «Илюшка, иди, не расстраивайся – ж… легче». Подзатыльники у неё были как у тренированного боксёра (постирай столько!), а главное – сообразительный ребёнок сразу понимал, за что… Оторва был! Но – артист. В два года уже выступал перед собственной аудиторией – бабушки на лавочках уж очень просили: «Илюшка, спой нашу!» А его и упрашивать было не надо – до сих пор помнит эту «нашу»: «Только у любимой могут быть такие необыкновенные глаза». И любопытен был до беспредела – в пять лет сам выучился читать и глотал книжки одну за другой, за что и получил среди уличных мальчишек прозвище «Профессор».

Однажды как обычно пел, подыгрывая себе как на баяне на маминых прищепках, глаза закрыл (он и сейчас так делает), и вдруг – кто-то его за руку взял. Смотрит: пожилой, огромный, страшный, настоящий Карабас-Барабас… с еврейским носом. Брови грозно сдвинул: «Ты чей, мальчик?» Но мальчик был отважный – штаны сухими остались. Диковинный незнакомец отвёл его домой – как оказалось, они с мамой были знакомы: «Ева, ты преступница!» Мама – маленькая, а рядом с высоченным Иосифом Марковичем Калиновским и вовсе Дюймовочка! – переполошилась: «Что этот хулиган опять натворил?» – «Он талантлив! Я куплю ему скрипку. Платить за уроки тоже не надо – если будешь выполнять все мои задания».

И с тех пор каждый день: мама, как клешнёй, за плечо цап – и к учителю за ручку. Иосиф Маркович, обучая Илью Оршанского нотной грамоте и скрипичной игре, обращался только к его маме: «Ева, ты поняла?» А лучше было и не придумать! Мама всё понимала, вечером садилась у круглого стола (его раздвигали только на папин день рождения, и за неделю до этого вся семья подъедалась впроголодь), над которым только скрипочка торчала, а сам скрипач-клопыш был слишком маленьким… Вроде бы занята – весёлого матросика на пяльцах крестиком вышивает (как без дела можно хоть минутку посидеть – Ева Оршанская просто не понимала), а только сын слодырничает-сфальшивит – эмалированной кружкой по лбу! Абсолютный слух… И на музыку, и на детскую хитрость!

Ту железную кружку – зелёную снаружи и белую внутри – Илья Михайлович во всех подробностях помнит. Только она была не самым страшным. Вот когда под маминым конвоем к Иосифу Марковичу со скрипочкой по улице шёл – это да! Пацаны всмерть задразнили. В то время на горбатом деревянном мосту у кинотеатра «Октябрь» как раз безногий старичок сидел – уши ушанки до тележки доставали – и очень жалобно, гениально на скрипке играл, а ему копеечки кидали. Вот ребята и стали над «Профессором» трунить: «Дед подохнет – ты вместо него сядешь»… Какой пятилетний парень такое стерпит?! Через полтора года он разбил скрипку в щепки. Но уроки Иосифа Марковича своё дело сделали – Илья Оршанский нестерпимо полюбил академическую музыку (она его не просто наслаждала – до слёз доводила!)… и стал абсолютно бесстрашным (самым страшным в жизни тогда казался сам Иосиф Маркович!).

В школе ему выдали букварь и арифметику (советские родители ничего не покупали!), и он с упоением целых десять минут читал, как мама мыла раму… Только не мог понять, зачем же чёрточками слова прерывать – так затруднять детей? Стал крутиться, тянуть изо всех сил руку, чтобы ответить. Анна Ивановна – молодая, в роговых очках – поставила нарушителя дисциплины в угол… И тогда он почувствовал пьянящий вкус свободы! Все дети сидели как рабы, прикованные к галерам-партам, и только одна учительница и он оставались свободными людьми. Она ходила по классу – он топтался в своём углу. Правда, и тут не вытерпел – начал строить рожицы. Класс – в хохот, Илью – за дверь! И так на каждом уроке – учителя стонали, а парень купался в лучах школьной славы… Такой маленький, а отчаянный – страсть!

Тогдашний Новокузнецк сильно отличался от нынешнего. Во-первых, размерами – чуть ли не посёлок, вдвое меньше сегодняшнего Центрального района. Но главное – только-только из войны. Попрошайки, инвалиды… Илье Оршанскому даже казалось, что люди сразу и с двумя руками, и с двумя ногами – это какая-то патология. На улице – неформальные детские объединения. Море чумазой малышни – по округе носятся. А мальчишки 12-17 лет «бьют карасей» – подкарауливают пьяненьких и карманы чистят. Одно слово – голь перекатная. Но парни хорошие – всё просили, чтобы Илюха им какую-нибудь книжку интересную рассказал… Михаил и Ева Оршанские не курили, не матерились, водку не пили, а девятилетний сын в детскую комнату милиции попал.

Но ещё больше, чем улица, манила… библиотека. Как выгонят из школы – сразу на Суворова, где был детский читальный зал. Тогда «загуглить» было негде – только носом в книгу! У Ильи Михайловича до сих пор запах типографской краски вызывает острый гедонистический приступ. А как на Суворова всё перечитал, библиотекарша сама отвела его в центральный – взрослый! – зал. Оршанский хоть сейчас может историю «Гоголевки» писать – где, в какие годы она квартировалась. Семь классов школы и по 16 часов в сутки самообразования – философия, психология, музыка, искусствознание. «Капитал» Карла Маркса был настольной книгой. А на свидания он с томиком Ницше бегал.

И в страшном сне бы не приснилось, что станет работать в школе! Мама сказала: «Всё, Илюша, иди в техникум – там стипендию платят». Но в металлургический его не взяли – слишком маленький, медкомиссию не прошёл. «Не расстраивайся, иди в педучилище по классу баяна, там медиков нет», – посоветовала мама, хотя и переживала, наверное. Но после первых же «пятаков» на экзаменах повеселела: «Видишь, Илюшка, тебе сам Бог велел там учиться». Так Илья Оршанский стал Ильёй Михайловичем – дипломированным 18-летним учителем пения. Из личного глубокого интереса вёл хоры. Получал высшее. Мечтал ввести в школе совокупность дисциплин, формирующих музыкальное мышление и творческую импровизацию, и чтобы обязательно давать детям нотную грамоту, позволяющую видеть всё строение произведения графически. Хотел, чтобы у него была собственная обучающая и концертная площадка.

Такая появилась в 80-м – в только что построенной 70-й школе. Открытую там хоровую студию он назвал «ВИТА» – Высокое Искусство, Творчество, Артистизм. В 89-м его выбрали – не назначили! – директором. Удивительно, но ему, неуправляемому, неподчиняемому, диковинному, удалось продиректорствовать 26 лет. Своим хором он и сейчас горит – ни одного больничного не взял, ни одной репетиции не пропустил… Ребёнок, оркестр, провокатор, философ, артист, педагог… и типично еврейская мама – шутит, ругает, опекает, любит.

Инна Ким

Седьмой день

Комментарии   

 
+2 # Мария Алисова 28.02.2016 23:17
Инна Ким умница! Прекрасная статья о редком человеке.
Ответить | Ответить с цитатой | Цитировать
 

Добавить комментарий

Редакция портала «Седьмой день» оставляет за собой право удалять комментарии, нарушающие законодательство РФ, в том числе высказывания, содержащие разжигание этнической и религиозной вражды, призывы к насилию, призывы к свержению конституционного строя, оскорбления конкретных лиц или любых групп граждан.

Кроме того, согласно внутренним правилам модерации, редакция «Седьмой день» оставляет за собой право удалять комментарии, которые не удовлетворяют общепринятым нормам морали, преследуют рекламные цели, провоцируют пользователей на неконструктивный диалог, оскорбляют авторов комментируемого материала, а также содержащие ненормативную лексику и любые гиперссылки.

В случае регулярного нарушения пользователем правил модерации его доступ к комментированию может быть заблокирован, а все оставленные им сообщения удалены.

Нажатие кнопки «Отправить» является безоговорочным принятием этих условий.

Защитный код
Обновить

Свежий номер

Архив

<< < Фев 2016 > >>
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3 4 5 6 7
8 9 10 11 12 13 14
15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 27 28
29